Жизнь дороже всего или нет?

Про Ершова Татьяна не знала, но обращение это к офицерам (отсутствующим!) — оно, капля за каплей, плавило сердце: тут был и патриотизм, но какой-то другой — «...строить пароходы и вооружать их пушками...» — и языки революционного пламени: сжечь дотла ненавидимое. И это тоже война, но другая. Владимир Гребенщиков... Он никогда не уходил из сердца Татьяны, но иногда он был как родная заноза. Он далеко, и там этого нет, но его будут судить (отец в одном коротком письме еще раз подтвердил эту, «быть может, печальную, но неизбежную необходимость»), и Татьяну мучило, как же был должен он поступить. Или, может быть, так, как поступил один из офицеров на «Георгии Победоносце»? Он не пошел ни за матросами, ни на берег, он заявил, что не может перенести своего позора, и застрелился; и мертвый упал за борт. Кто-то Татьяне сказал, что утонувшие на глубине идут головою книзу, и она живо представила себе этот медленный штопор, и у нее у самой закружилась голова.

— Катя, а жизнь дороже всего или нет? — внезапно спросила она, прижимая руками к груди наивную брошку: серебряный ландыш с жемчужинами; брошка впилась в нежную кожу, и в этом была все же отрада.

Но на этот раз Катя ее не слыхала. Девушки между собою не то чтобы подружились, но обеим было приятно встречаться. У ворот табачной фабрики теперь постоянно толпился народ. Привычка гнала рабочих к воротам, и там же всегда можно было узнать новости. Город заметно и присмирел, и развернулся. Начальство заняло выжидательную позицию. Отдаленный «Потемкин» жаром дышал по волнам. При первом известии Татьяна (шла мимо), увидев голубой Катин платок, сама подбежала к ней:

— Катя, а вы знаете, что в Одессе...
— Я знаю, я получила оттуда письмо.
— И я получила... То есть я прочитала...
— На понедельник четырнадцатого было назначено... Татьяна смутилась и догадалась:
— Вы получили от дяди письмо?
— А откуда вы знаете?

Татьяна, не поколебавшись, все рассказала: ведь Кате могли грозить неприятности, если почтмейстер не только коллекционер и будущий составитель своих мемуаров. Гри-Гри уже был предупрежден и уехал в Ростов. Но Катя к известию отнеслась очень спокойно и только махнула рукой:

— Они и так все знают, да им и не до того! — Она улыбнулась лукаво и, очень открыто глядя в глаза, спросила Татьяну: — А об ком-то дядюшка мой и до сей поры обмирает? Вот бы вам встретиться с ним! Он ведь ух какой!
— Какой он?
— Горячий!

Как это было странно, когда через Катю, не только в словах ее и в очень коротеньких воспоминаниях, а больше через нее самое, через непосредственность и живость ее восприятий, движений — возникал понемногу доселе таинственный образ рыбака-музыканта.

Как-то раз она Кате сказала:

— А наверное, он мою мать и теперь еще любит.
— Конечно, а что?
— И не любил никакую другую!
— Ну как же, еще чего выдумаешь! — И Катя совсем неделикатно, но очень весело и заразительно засмеялась. — Они все равно что матросы. У них небось в каждом порту по любушке есть! Ну, покуда не венчаны, — вдруг уже серьезно сказала она, и Татьяну опять удивила, — покуда не женятся, пусть погуляют. Ершов-то мой тоже... он и об тебе тогда возмечтал, только раздумал: «Пусть она, говорит, останется у меня платонической!» А что это значит, того и сам шут не поймет...

Тут Татьяна не могла не рассмеяться.

— А ну их к шутам, этих ребят! — заключила вдруг Катя. — Вот только Петр очень, я нахожу, замечательная личность, и очень хороший он человек.

В таком именно нынче составе: художник и Петр, Татьяна и Катя, компанией отправились в большую прогулку. Еще было темно (а Татьяна давно об этом мечтала: увидать, как взойдет солнце), но художник, как кошка, знал отлично тропинки, обрывы, хоть и немножко нарочно пугал. Он звал с собою и тетю Евгению, но у нее разыгралась мигрень. Подле кушетки, где она возлежала, «как герцогиня», сказал Дмитрий Иванович, стояла в вазочке палевая чайная роза. Она увядала, и тетя Евгения печально на нее поглядывала; рядом лежал мигреневый карандаш и порошки аспирина. Художник один из них повертел в руках, раскрыл и высыпал в вазочку, в воду.

— Вы увидите, как она быстро поправится! — сказал он шутя и серьезно, как говорил обычно с тетей Евгенией. — А вместе с нею встанете и вы!
— Вы мало меня уважаете, — отозвалась Евгения Васильевна. — Мне не до шуток..Дела очень и очень печальны. (Вечером было получено известие, что «Потемкин» ушел к берегам Румынии.)
— Вот мы и идем с горя на прогулку. От святого Ильи поглядим — может, увидим, как он там пристанет. Там его встретит румынский оркестр.

Шутка вышла неловкой; Дмитрий Иванович даже сам крякнул и замолчал.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:47)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий