Сары-Голь.

На большой карте генерального штаба в кабинете отца Татьяна глядела не раз на этот черный кружок, именуемый Феодосией. Москва была центром, Феодосия, море — окраиной.

Теперь Татьяна лежала в кровати, в сером с колоннами доме, с деревенским парадным крылечком и флигелями. За окном шумят дождь и каштаны; окно не закрыто, и занавеска колеблется, умеряя порывы теплого влажного воздуха. Отдаленный фонарь кидает на стену отраженный и слабый отсвет, и на стене колышутся тени, набегая одна на другую: безмолвные всплески листвы; похоже на море. И весь этот город, раскинутый около вод легким немного взъерошенным полумесяцем, с небольшим и убегающим горбиком гор, и эти деревья, и серо-голубая гимназия, и дождь за занавеской, и бег листвы, и сама Татьяна Ганейзер, путешественница, — все это заключено в небольшом черном кружке (в кабинете отца) на разделенной квадратами штабной карте России. И теперь этот кружок уже не окраина, к которой, чтобы ее поглядеть, надо было нагнуться, теперь это центр бытия, и уже отсюда, из центра, располагается весь другой мир. Татьяну немного с дороги качает, и это приятно: как если бы приехала на корабле... Впечатления этого первого дня бегут в беспорядке, но и в гармонии они — как эта листва, играющая на стене, перекатываясь и переливаясь: она убегает и остается и, оставаясь, не пребывает в покое.

После Джанкоя Татьяна считала: восьмая остановка; кто говорил — Феодосия, а местный люд ее называл: Сары-Голь. Этого местного люда, без стеснения забившего площадки и буфера, было множество: тут были евреи и караимы, греки, армяне-торговцы, рабочие, портовики; их перекличка между собой в утреннем воздухе — как солнце на гребешках мелкой волны или как в неводе рыбья пестрая чешуя. Все они сильно горланили и порывисто жестикулировали. Поезд, однако, тронулся дальше, и когда он уже тронулся, входная дверь с шумом открылась, и боком оттуда влетело красное шелковое солнце зонта. Одновременно чья-то за солнцем рука с целою связкой серебряных тонких браслетов сдвигала его, и из-за него на Татьяну устремились два черных глаза.

— Танька! Нашла! Это ты? Наконец-то! Там целый базар, едва пробралась!

За тетей Евгенией в открытую дверь было видно Татьяне целое скопище белых двойных полосок зубов: все было залито смехом! Невольно она и сама рассмеялась, но на улыбку ее горячим дождем обрушились быстрые поцелуи. Красная, со взбитой прической, наконец и она схватила тетю за руки повыше локтей и отодвинула ее от себя.

— Как ваше здоровье? — спросила она.— Откуда вы взялись?
— Какое здоровье? — недоуменно возразила Евгения и тотчас догадалась: — Ах, это ты про телеграмму! Да я ж наврала! А то бы тебя не отпустили.

И обе они принялись хохотать.

— Девочка тоже, гляди, хороша: как цветок! — услыхала Татьяна из-за дверей и залилась ярким румянцем.

дождь и каштаны; окно не закрыто, и занавеска колеблется, умеряя порывы теплого влажного воздуха. Отдаленный фонарь кидает на стену отраженный и слабый отсвет, и на стене колышутся тени, набегая одна на другую: безмолвные всплески листвы; похоже на море. И весь этот город, раскинутый около вод легким, немного взъерошенным полумесяцем, с небольшим и убегающим горбиком гор, и эти деревья, и серо-голубая гимназия, и дождь за занавеской, и бег листвы, и сама Татьяна Ганейзер, путешественница, — все это заключено в небольшом черном кружке (в кабинете отца) на разделенной квадратами штабной карте России. И теперь этот кружок уже не окраина, к которой, чтобы ее поглядеть, надо было нагнуться, теперь это центр бытия, и уже отсюда, из центра, располагается весь другой мир.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:29)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий