Разбойники в сказках — они всегда добрые.

Стремительно бегали за кипятком и неторопливо лущили подсолнухи; ели бифштекс и очищали зубами жирную воблу; разбавляли мадеру холодной струею сифона и опрокидывали у стойки граненый стаканчик очищенной. На станциях были большие киоты с лампадками и с редкими одинокими свечками, напоминавшими почему-то фигуры солдат на лубочных картинках: где-нибудь далеко — «на сопках Маньчжурии»; весьма вероятно, что и ставили их старушки матери, молясь за своих далеких сыновей. Несколько раненых — костыли и бинты — выбирались на площадку: хоть издали полюбоваться на мирную и богатую жизнь, которая и отражалась в начищенных кирпичом медных блестящих боках самовара и как бы воплощалась в жарком его монументальном чреве.

Воздушные песенки жаворонка, несущие в себе росистое утро, и свежая мгла вечерних хлебов с проворными стежками перепелиного крика, дающими ощущение земного простора, сменялись кипящим движением людей, горячими выкриками, где восковая французская фраза переплеталась с рассыпчатой русской руганью. Лощеный чиновник, сделавший через окно раза два глазки хорошенькой дамочке с родственной пухлостью губок, перебрался в соседний вагон, бежав с поля битвы; с инженером Татьяне трудно было разговориться. Он возбуждал к себе большой интерес, но было в нем что-то похожее на глубокое место; Татьяну манило, но плавать она не умела.

На какой-то большой ночной остановке Татьяна открыла глаза и тотчас же полуопустила ресницы, еще отяжеленные сном и темнотой. Неизвестный человек вошел к ним в купе. С инженером тихо они переговаривались, и Татьянин сосед передал вошедшему сверток — пакетик бумаг, который тот глубоко засунул себе, почти на плечо, под суровую куртку, напоминавшую смоленый брезент. Татьяна сначала подумала, что это новый пассажир; ее немного смущало все-таки, что она оставалась в купе вдвоем с инженером. Но скоро она догадалась, что встреча эта была условленной заранее.

— У нас ничего, организация крепкая, — ответил вошедший на какой-то вопрос инженера.

Сквозь частокол ресниц Татьяна увидела, как он закивал головой и как у него пресмешно, как у лошадки, задвигались рыжие уши. Инженер его взял за плечо.

— Главное — помни: никаких преждевременных выступлений. Не надо мариновать, но и швыряться народом нельзя. Организованность и одновременность — это главное.
— А ты далеко теперь?
— К Стамболи, на фабрику. Для осмотра машин.

Татьяна удивилась, что и брезентовый человек говорил с инженером на «ты». А Стамболи — это ведь, кажется, в Феодосии: отец ее курил табачок от Стамболи. По-детски представились они ей контрабандистами, а непонятный ночной разговор — свиданием разбойников у костра. Свет бил прямо в лицо, и, полусонная, Татьяна зашевелилась под своим одеялом.

Когда поезд тронулся и инженер вернулся с площадки, расставшись с приятелем, он развернул газету и полез наверх, к фонарю. Это последнее совсем уже было в стиле разбойников. Едва преодолевая сон, Татьяна приоткрыла уголок глаза и увидала, что инженер затеняет свет, чтобы он ей не мешал. На сердце Татьяны стало совсем спокойно, и она сама расслышала мирное свое посапывание. «Разбойники в сказках — они всегда добрые», — это было последнее, что она еще успела подумать, и тотчас увидала равнину, подернутую синевой, и на горизонте ветвистое коричневое дерево.

Приглядевшись к равнине, она поняла, что это была не земля, а вода. Стало быть, море: какое оно непохожее! И Татьяна нагнулась, чтобы подобрать платье. Тогда к ней подскочил чиновник с орлами и руку согнул крендельком. «Надо бежать! — сказал он и улыбнулся. — Бежимте со мной! Они вас погубят!» И улыбка была у него мертвая, страшная, и синие губы, как у утопленника. Татьяна закрыла глаза и с силой оттолкнула его, а когда она их снова открыла, то увидала себя в маленькой лодке, и с ней инженер, а на носу человек, и уши у него шевелятся, а у плеча сильно приподнято. Они подвигаются к дереву, а дерево уплывает от них, и Татьяне не страшно ничуть, но сердце щемит непонятною болью. Проснувшись, Татьяна забыла свой сон.

И опять перед нею замелькали станции, избы, поля, а когда, как усталость от солнца, засветился под вечер молодой, зеленоватый на небе серп полумесяца, Татьяне показалось, что воздух — соленый и непонятный, томящий грудь неутолимою жаждой. И вдруг она увидала не так далеко от пути сплошную равнину — ни единого деревца на горизонте. Тоненький месяц, как ножик бумагу, прорезал своим острием легкое облачко. Татьяна следила за ним, а когда он вырвался наконец на свободу, она невольно как бы окунула глаза: месяц лежал перевернутый в синеватой равнине, как если б упал, и упал глубоко. Татьяна стояла, внезапно запыхавшаяся, как будто бежала на обгонки и наконец прибежала. Она прижала обе руки к груди, как всегда это делала, когда волновалась, и сказала сама себе, едва переводя дух:

— Но ведь это же море!

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:27)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий