Раненный матрос с угольщика.

Набежал ветерок, стукнул о раму. Татьяна взглянула туда. Возвышенная передовая «Ведомостей» легкой пуховкой летела по воздуху, и белое облачко пудры, как легкая космическая пыль, взвивалась за этой недавней «живою историей». Ночью, когда Татьяна уже засыпала, из того же окна постучалась к ней Катя. Татьяна ее не испугалась, не удивилась, будто ждала. Открыла окно и молча глядела на гостью.

— Есть у вас йод и бинты? Не знаешь ли верного доктора? И хорошо бы еще одеяло. Утром сама приходи.

Татьяна не спрашивала, быстро порылась в аптечке и быстро сложила свое одеяло. Она отдала его не символически — для жениха, а по-деловому, реально— для неизвестного раненого, как предполагала она, с броненосца. Кати утром дома не оказалось, но тетка ее, полуслепая старушка, с тесемочками, привязанными к жидким седеющим косам и скрепленными на прилизанной узкой головке вверху надо лбом, рассказала, как Катю найти. Татьяна дороги не спрашивала из осторожности и, когда уже подошла к низенькой хатке, совсем на окраине, не сразу решилась войти. Из-за окна с занавеской, скрывавшей герани, она слушала чей-то мерный рассказ:

— ...семнадцати лет, а ему было уже двадцать восемь. Через месяц после свадьбы его и арестуй, а я в таком положении. Ну, этот ребеночек умер, а выпустили его через год. А потом, погодя, перебрались мы в Петербург. И дома он не сидел. С работы придет и уходит. Спросишь: куда? «А тебе, говорит, зачем знать?» Он и тогда был подпольщиком, а я и не знала, была молода. Раз даже чуть было его и не выдала. Пришел один товарищ его и говорит: «А ты, Маруся не знаешь, чем твой муж занимается?» — «Откуда мне знать?» — говорю. «Он, говорит, подпольщик теперь». А я думаю — знать, повышение. Забастовщик-то знала, а про подпольщиков и не слыхивала. Пошла да соседу-пьянице и похвасталась. «А мой муж, говорю, получил повышение, он нынче подпольщик!» Вот словечко-то ахнула! А как пришли эти дни, ну, конечно, и он, разве такого удержишь! Вышел, и застрелили.
— Да, таких разве удержишь! Вот и я про Ершова так думаю: разве удержишь его! Наверное, погиб в одесских боях...

Когда Татьяна услышала Катю, она потихоньку постучала в окно. Минутку помедлив, выглянула черная Катина головка.

— Больной-то наш плох, очень плох... Но ты входи! Татьяна взглянула на рассказчицу. У нее было простое, открытое лицо, светлые волосы и бледно-голубые северные глаза.
— Теперь вот живу в ваших краях, да что-то невесело.
— И я говорю; что и мой уж никогда так-то не стукнет.

Татьяна тотчас догадалась, что Катя опять про Ершова. Обе женщины нисколько не постеснялись Татьяны.

— А что с ним? — спросила Татьяна про больного.
— В бреду. И сильно поранен. Доктор-то твой не пришел, а фельдшер только рукой махнул. Говорит, поскорей бы конец: и ему будет легче и вам поспособней, а то, чего доброго, кто донесет, что укрывали.
— Да кто он — матрос?
— А я разве тебе не сказала? Мой дядя Евстафий.
— Покажи мне его,— сказала Татьяна и приложила руки к груди.
— Вишь, как ходики тикают! А ничего больше и не слыхать, — промолвила, прислушиваясь, хозяйка.

Там, в узенькой комнате, была полутьма, гиря у самого пола тянула часы. Казалось, она стукнется на пол, и остановится самое время. Свет падал из комнаты, откуда вошли они с Катей, и тень от больного крутым горбом вздымалась на стену; чем-то она напоминала тень броненосца, падавшую на изрезанную феодосийскую карту.

— Он был на «Потемкине»? — тихонько спросила Татьяна.
— Ну да! Он дрался и в порту, а потом бежал на корабль.
— А где ты нашла его?
— А там же, на угольщике. Мы ночью с Петром пробрались туда. Он был как мертвый. И Ершов мой непременно погиб! — добавила Катя. Эта навязчивая мысль ее не покидала. — Он опять, дядя Евстафий, говорил о твоей матери. Он говорил, чтобы пришла.

Тут больной обернулся, и Татьяна увидела бледное его лицо с черной вьющейся бородой. Оно и сейчас было очень красиво. Только глаза были страшно далеки, словно бы он только что их перевел с дальнего-дальнего горизонта. «Ходики» тикали, гиря спускалась к самому полу. Глаза Татьяны различили теперь еще половичок, наискось шедший к кровати больного; он был как мосток, на который ступили ноги Татьяны. Вдруг больной захрипел, и руки его под одеялом зашевелились.

— Ну, вот ты и пришла,— сказал он издалека, но довольно свободно. — Ну, и теперь хорошо. И ты больше уже не уйдешь. — Последние слова он выговорил с большим трудом и так и не высвободил из-под одеяла руки.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Пятница, 26.03.2010 (00:06)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий