Плато Большой пуговицы.

Ночная предутренняя мгла охватила путников. У мужчин были корзинки с провизией; там же лежал и котелок. Катя прижалась к Татьяне и прошептала тихонько:

— Я прощу ему все, но одного не прощу.

Татьяна ее поняла: про Ершова и про «Потемкина», если он не на нем. Она обняла Катю за плечи и поцеловала ее в завлажневшую от утренней сырости щеку. До них доносился мужской разговор.

— И непременно! Одна неудача такая стоит многих удач. Художник озорничал.
— Вы правы, потери и жертвы не в счет. Это все один сантимент. Это сплошной Маразм Роттердамский! Катя! Вы про Маразма что-нибудь слышали? Ежели нет, вам Татьяна расскажет!
— Вы хотите сказать — про гуманиста Эразма?
— Да, про него. Но только что это вернее — маразм! Сильных людей вовсе перевели!
— Ну, это вы больше по Ницше, — отсыревшим баском возразил ему Петр. — Но если взять гуманизм исторически, то он свою роль, конечно, сыграл. И, однако, вы правы: когда обостряется жизнь, не всякий и не всегда гуманизм прогрессивен...

От этих ли слов, или от горного ветра у Татьяны заломило брови и узелки у глаз затянулись еще крепче. Но ей хорошо было ступать в полумгле и чувствовать рядом живое Катино тепло. Однако они отставали. Дмитрий Иванович остановился, покачал головою и закричал:

— Я пуговицу потерял! У меня пуговица отскочила! Постойте.

Они подошли и долго искали воображаемую пуговицу. Она отрывалась и еще несколько раз, покуда не поняли, что хитрый художник хотел, чтобы они не устали. Верхушку горы (хоть и знал, что тут начинается плато Те-те-оба) он окрестил: плато Большой пуговицы, и здесь был привал.

Солнце взошло, как и подобает, с востока, но Татьяне всегда было удивительно то, что, стоя на набережной и глядя на Черное южное море, думаешь: юг, а это восток. Теперь перед нею открылся кусок сиренево-бледного моря и по ту сторону гор, и все стало понятно. Восток. А за востоком — дальний Восток. Она не могла отойти от своих мыслей.

По дороге сюда, поднимаясь мимо лесничества, набрали немного суши; это была драгоценность: будущий чай, и Татьяна взялась вскипятить котелок. Но Дмитрий Иванович не исчерпал своих хитростей. Он дал всем расположиться и распаковать корзинки с едой, а потом, потирая руки, сказал:

— Хорошо, а теперь закройте глаза и дайте мне руки.

Он не прибавил к этому никаких объяснений, и его послушались. Цепочкой, крепко сжимая встречные пальцы, легонько посмеиваясь, отсчитали так до полусотни шагов и, по приказанию, остановились.

— Ну, а теперь откройте глаза!

Эффект удался. За плато Большой пуговицы тот небольшой подъем, который теперь преодолели, скрывал огромные дали, внезапно открывшиеся. Сразу их не охватить. Воздушная изумительная синева с гармоническою гаммой оттенков являла им целую новую страну, о которой нельзя было и подозревать. Внизу перед ними лежала, покоясь в ранних нежарких лучах, Двуякорная. Изломанной линией, в три поворота, на переломах почти утопая в воде, распластанною, упавшею стрекозой лежал мыс Киик. Небольшие домики на одной из пережабинок, казалось, стояли вовсе в воде: их отражение, повторною линией, сливалось с ними самими. Прямо — откос, чуть поправее — тропинки сбегали в долину, еще полную седоватой утренней мглы; это, пожалуй, еще не была земля— название более позднее, это была рядом с водою, первобытная суша! И весь этот серо-седой недвижный ландшафт, однако, хранил именно линии первообразующих, находящих первую форму движений. Явно массивы переставлялись, теснились и громоздились, ища равновесия и устраиваясь «как поудобнее». И этот покой, пожалуй, казался лишь передышкой, как будто все сделалось лишь начерно, лишь «на пока». Долина, однако, взбегала опять и ударяла в воды застывшей крутою грядою горных пород, и лишь кусок Киммерийского моря у Коктебеля приоткрывался неполным своим очертанием.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:49)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий