Могучий крик многомиллионной русской груди.

«Граждане всех стран и всех народов! Перед вашими глазами происходит картина великой освободительной борьбы: угнетенный и порабощенный русский народ не вынес векового гнета и своеволия деспотического самодержавия. Разорение, нищета и бесправие, до которого русское правительство довело многострадальную Россию, переполнили чашу терпения трудящихся масс. По всем городам и селам вспыхнул уже пожар народного возмущения и негодования. Могучий крик многомиллионной русской груди — долой рабские цепи деспотизма и да здравствует свобода! — как гром раскатился по всей необъятной Руси!»

Татьяну прервали. По мере того как читала, она забывала, что перед ней народ. Странно, она произносила вслух эти чужие слова, и оттого, что она говорила их громко, они становились как бы ее собственными словами. Мало того, она в каждую фразу вкладывала искреннее свое убеждение, как если бы в первый раз открыла книгу в самой себе и читала в ней. С каждою фразой, как пласт за пластом, открывалась ей изнутри пребывавшая в ней самой родная земля. И вот Татьяну прервали... Гул голосов прошумел перед нею, как набегающий вал. Она подняла глаза и увидала перед собою многое множество внимательных глаз. Татьяна почувствовала, как эти лица, взволнованные и немного похожие на детские, невзирая на бороды и на морщины, как они были в эту минуту, в каком-то особом значении этого слова,— как были они человечны!

И дальше, читая про флот, и про армию, и про «крестьян и рабочих, которые пали от солдатских штыков на улицах и на полях нашей родины» и которые «снимут с нас свое проклятие, как с их убийц», и опять про Маньчжурию и про «Всенародное учредительное собрание», и «Долой самодержавие!» — Татьяна уже не читала сама для себя, а читала для всех и за всех. Теперь ее не удивила поспешная, скороговоркой, команда и шаги уходивших солдат. Она поняла, что это чтение было острым оружием, и сосчитала четыре солдатских фуражки, не слыхавших команды или ее не послушавших: это были четыре солдата, удержанные ею, Татьяной.

Подпись гласила: «Команда эскадренного броненосца «Князь Потемкин Таврический» и миноносца № 267». Печать закоптили на зажженной свече и приложили в левом углу. На печать легли опять крепкие, шершавые пальцы и потянули бумагу к себе. Разорванный угол был тщательно выправлен, и выправлявшие пальцы замазали его копотью. Надобно было думать, что их отпечаток остался и на печати «Потемкина», как бы повторно ее подтверждая.

— Ты агитатор, Татьяна, я и не знала! — смеялась тетя Евгения, подхватившая племянницу к себе в экипаж.

Татьяна молчала. Сердце ее билось сильно и крепко, и в груди ему было просторно. Татьяна не узнавала своего биения сердца. На «Потемкине» в свою очередь читалось «правительственное извещение», где были обещаны суровые и крутые меры. Трагическая тень нависала над броненосцем. О ней, как по отдаленной зарнице, Татьяна могла бы догадаться по фразе, услышанной бегло в толпе уже поздним вечером. Кто-то спросил, кого не видать:

— А ты что ж, не вернешься?
— Я бы вернулся, да мачту надежды моей в Одессе «Георгий Победоносец» сломал.

Татьяна обернулась, но вполупотьмах уже никого не увидала. Витиеватая фраза эта была исполнена глубокой и неизлечимой горечи. Татьяна знала, что «Георгий» к восставшим примкнул, но потом оставил «Потемкина» в одиночестве. Лучше бы не примыкал! Там же она поймала и фразу другую:

— Эскадра придет. Мы только первые, и мы объявим отсюда Всероссийскую народную республику! — И голос звенел не уверенностью, а заклинанием.

Но боевая действительность кипела в рассказе:

— Уж и жарко было в Одессе! Мне три раза пулей, как отступали, пригибало фуражку: нагнет и нагнет!

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:57)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий