Справедливость, борьба, красота и движение.

Тетя Евгения сбросила платье, на тонких руках ее тихо, как дождевые капли, позвякивали серебряные обручи. Признавшись, что «думает позже», она улыбнулась, как бы извиняясь, что с этим уж, видно, ничего не поделаешь. Татьяна глядела и думала: «Она — как подруга. И еще неизвестно, кто из нас старше».

— Видишь... это же жизнь! Надо, не знаю, надо — все, понимаешь? Все живо, и все бежит, и нельзя сидеть... в канареечной клетке! Ну вот!

«Она как морской ветерок!» — подумала про себя Татьяна, но ничего не сказала.

— А об экзаменах я на совете скажу!
— Не надо.
— Не спорь!

Когда Татьяна вышла к художнику, она сразу заметила, что бутылка вина была как пустая слезница; художник дремал. Однако шаги человека он тотчас услышал, как чуткий зверь.

— А я без вас думал... о вас, — сказал он, приоткрывая глаза. — Вы очень молоды и, конечно, обуреваемы чувством... понятием несправедливости в мире. Но справедливости нет. Каждый ее понимает по-своему, и, чтобы нечаянно не ошибиться, я ничего... так я решил: я ничего не знаю о справедливости! Я знаю и вижу борьбу, а борьба есть движение, а движение есть красота.

Татьяна необычайно заволновалась. День этот был для нее пестрый и яркий, как восточный платок на ветру.

— Что вы скажете о человеке, — внезапно спросила она,— который, воспользовавшись силой, причиняет другому зло?
— А именно?
— Не все ли равно? Ну, высылает, положим... за пределы губернии. А тот совсем невиновный!
— Он генерал — высылающий?
— Допустим.
— Война. Генерала убьют. Не на войне, а в карете. Скрещение двух справедливостей. Обижаться не надо.

Проговорив это, как Пифия, он опять призакрыл один глаз. «Что за человек!» — по думала Татьяна. То, что он сказал, было жестоко, даже, быть может, цинично, но в то же самое время у нее было такое ощущение, что с этим нельзя не считаться.

— Вы знаете, я засыпаю, — пробормотал между тем Пискаренко. — Это, должно быть, от пыли. Проводите меня.

Евгения Васильевна, смеясь, отпустила племянницу. Она была во всем черном, и даже строга, невзирая на смех.

— Ты очень, Татьяна, права. Я устрою тебя в другом месте. Я поговорю с Иваном Ивановичем.

Желтый, палевый вечер дохнул им в лицо. В маленьком городском саду с полуоткрытою сценой тихонько настраивали скрипку. Скрипач был похож между зелени на сухощавое насекомое неведомой породы.

— Это он просит пить! — сказал художник и взял Татьяну под руку; походка его была неверна. Пройдемте немного повыше. Не хочется в город.

Они направились вверх переулками и закоулками.

«К. И. Ведмедь, — прочитала Татьяна фамилию домовладельца. — На дворе есть собака. Стучите!» И собака, для большей убедительности словесного предостережения, была нарисована на воротах, ноги у нее были раскинуты в разные стороны, и уши болтались.

— Смотрите! Смотрите! — закричала она. — Хозяин «ведмедь», и собачка немного похожа на медведя!
Дмитрий Иванович растрогался и поцеловал ее руку.
— Оставь! Негодяй! — закричал он внезапно и, бросив Татьяну, кинулся за мальчишкой, который целился в птичку.

Мальчик оторопел на минуту, но тотчас припустился бежать, а художник не сохранил равновесия и упал. И сам, как медведь, поднялся он и поглядел на свою руку сначала, потом на Татьяну; ладонь была исцарапана в кровь.

— Нет, это совсем не скрещение справедливостей, — ответил он на тайную Татьянину мысль. — Тут справедливость одна.

 «Что это нынче все падают? — подумала между тем Татьяна,— Точно невидимое землетрясение». И она попросила показать ей фанагорийских львов. Это были уже окраины города. Налево серели остатки Генуэзской стены; издали она была похожа на гигантскую челюсть, брошенную вниз по откосу; от времени или от сотрясения в разных местах у нее выпали зубы. Монастырь св. Ильи маячил высоко на горе. Музей был закрыт, и львы молчаливо глядели на подошедших.

— У них такие же узелки вот тут, как у вас, — сказал Пискаренко, делая движение рукой к глазам Татьяны, и добавил, подумав: — Я их очень за это люблю.

Татьяна почувствовала, что это последнее относилось немножко и к ней. И, лежа в постели теперь, перебирала она длинный свой день — фразу за фразой и человека за человеком. До нее доносилась глухая перекличка собак. Возвращаясь с горы, они видели еще много таких же портретных изображений на воротах, как и у К. И. Ведмедя.

— Это не вы рисовали? — спросила она шутя художника.
— Нет, это не я, но я уважаю того, кто их рисовал. Я хотел бы с ним познакомиться.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:41)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий