 |
Ганейзер.
Повесть "Феодосия". Глава I - Страница вторая.
Татьяна слушала чтение отца со стесненным сердцем. У него был крутой, воскового цвета лоб; рыжевато-седые, реденькие, но чистые, пышные волосы на висках непосредственно падали в пену молочных, с синевой, бакенбард: подбородок ходил размеренно, невыразительно, колыхая увядшую, немую губу, на которую ложились уже синеватые тени, и в полном несоответствии с этим, лицо было розово, щеки пухлы, как у младенца, а скупо окрашенные голубые глаза напоминали стоявший в буфете фаянсовый старый сервиз, оставшийся еще от прабабушки. Татьяна знала тайны этого несоответствия, и оно смутно томило ее, а тайна была между тем очень проста. Антон Максимович (как он себя русифицировал) был недалек, вот и все.
«Ганейзер Отгон!» — как вызывали его в Петершуле на громоздкой Фурштадтской, пошел по юридической части. Отец его, Максимилиан Оттонович, теперь уже покоившийся на иноверческом кладбище, помнил еще времена морского генерал-аудиториата и обеспечил сыну карьеру в Главном военно-морском суде, но «Антон Максимович» не любил Петербурга и выезжал туда из Москвы лишь на время сессий суда.
Татьяну томило, покачивало. Пахучие испарения кофе, поднимавшиеся над скатертью, были видимы в косом луче вечернего солнца. Эфирные эти масла, совершившие далекое путешествие по знойным морям и не побежденные ими, не рассеявшиеся в пространствах, смешивались с запахом краски из Синодальной типографии, и что до того, что терпкий этот типографский запах не перенес дальнего путешествия, — именно он повествовал о протекшем дне земного шара, за последнее время переставшего быть простой географией, когда-то одного из скучнейших предметов для Татьяны Ганейзер.
Вдруг Антон Максимович прервал свое чтение, подбородок его окаменел и выехал далеко вперед.
— Повесить их! Расстрелять! — воскликнул он отрывисто, коротко, но так тяжело, как если б рукою клал пудовую гирю на деликатные весы богини Фемиды.
Татьяна приподнялась.
— Кого и за что? — спросила она, не замечая, как и ее голос стал металлическим.
— Японцы — враги, я их понимаю, — ответил отец, — хотя это и подлость. Нет, я говорю о наших, о доморощенных.
Разговор этот их — в молчащей огромной квартире (от матери у Татьяны Ганейзер осталось: скрип шелка, духи «Violette de Parme», смешанные с запахом канареечного семени, и сквозные глаза, как будто за ними были другие — горячие и настоящие), в квартире, напоминавшей порою пустыню, наступила минутная тишина. Взгляд отца изменился. Глаза его некоторое время бежали, как бы только сейчас заметив крошечную Татьяну на краю горизонта и устремившись к ней; нагнали; остановились. Отец разглядывал свою дочь.
— Отчего ты стоишь? — спросил он отрывисто. (Он привык, что перед ним стояли его подчиненные и еще... подсудимые; она не была его подчиненной.) — Что ты так строго на меня смотришь?
Татьяна не знала сама, почему она так смотрела, она не разбиралась в себе и из честности ничего отцу не ответила. В эту минуту она вспомнила другое — как тот же самый вопрос ей задал отец в пору ее раннего детства. Она разбила свою «головастенькую» — это была ее любимая куколка — и с сухими глазами стояла над ней, отражаясь в паркете. Отец проходил и окликнул ее, она и на него перевела все тот же свой неморгающий взгляд. «Татьяна, что ты так строго на меня смотришь?» — точь-в-точь таким же тоном спросил он и тогда; и с этого случая он перестал ее звать Танюшей и Таней; еще тогда она стала маленькой Татьяной Ганейзер.
Должно быть, случайная (или уж не такая случайная) эта повторность окутала девушку на весь тот вечер туманом воспоминаний.
Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:07)
Комментарии пользователей
Добавить комментарий | Последний комментарий